Житейские истории

Читайте и отдыхайте душой) Вы также можете добавлять свои рассказы или истории, которые сочтете интересными. Я опубликую.

Соседи

Осень выдалась сухая, теплая. Уже конец сентября. А лес, как примерил в начале сентября багряно-золотой наряд, так и форсит в нем по сей день.

 

Не спешит на юга и перелетная птица, особенно утка, отъедаясь на сжатых полях. Не зевали и озимые за нашей деревней, вымахали почти по колено.

 

Огород убран, погода отличная, я целыми днями брожу с ружьем и собаками по полям и перелескам. Не всегда, правда, возвращаюсь с добычей, но это меня не огорчает. Домой прихожу отдохнувшим и свежим, как будто окатился чистой родниковой водой после знойного сенокосного дня.

 

Иду дорогой меж озимых полей к перелеску. А там за перелеском сжатые ячменные поля, где кормится утка, да и гусей поднимать доводилось.

 

Собаки, впереди меня, бросились в озимь и рьяно начали что-то там искать. Я приготовился, жду подъема дичи. Собаки рыщут, расширяя круги. В озими явно не птица.

 

Впереди меня на дорогу выскочил, начавший уже выцветать, матерый русак. Выскочил, поглядел в мою сторону, и поковылял потихоньку, от греха подальше, к перелеску. На безопасном расстоянии остановился, встал столбиком, посмотрел: где же собаки?

 

Собаки, распутав его петли, выскочили на дорогу и, увидев зайца, с визгом бросились к нему. Вот тут-то косой задал стрекача и увел за собой собак. Битый час пришлось их отзывать. Лайки – не гончие, гонять зайца я им запрещаю. Вернулись усталые, высунув языки. Да и мне настроение испортили.

 

Так продолжалось несколько дней к ряду. Поджидал косой меня за деревней, что ли? Ушастый в наглую надо мной глумился и мне пришлось изменить маршрут для прогулок.

 

– Как только откроют сезон по зайцу, порешу соседушку, – дал себе зарок.

 

Сезон открыт. Два дня топтал сапоги, без собак правда, не хотелось провоцировать их на гоньбу зайца. Но сосед как сквозь землю провалился.

 

Рано наползают на деревню осенние сумерки. И вот как-то, в такие сумерки, остервенело залаяли собаки. Я вышел на крыльцо.

 

За деревней у леса кто-то тяжко простонал. Жутковато аж стало. И этот кто-то вдруг заохал и захохотал. Ну уж и наградил меня господь новым соседушкой. Филином.

 

Середина ноября. К вечеру с севера потянуло холодом, поползли низко хмурые облака и полетели пушистые белые мухи. К утру зима выбелила всю округу. Мой беспокойный сосед куда-то исчез. Зиму я прожил спокойно.

 

В конце марта пошел в соседнее село, Куркино, да и припозднился. Возвращаюсь дорогой возле леса. Ярко светит луна, свежий воздух пахнет хвоей. Впереди ручей, через него перекинут мостик, а за мостиком через поле – моя деревня.

 

Вижу, как полем на меня несется заяц, а за ним, едва не касаясь крыльями затвердевшего весеннего снега, выпустив когти, гонится большущая птица. Заяц подлетел к замерзшему ручью и как в воду канул.

 

Птица, сделав небольшой крут уселась на ближайшую ольху, крылья опустила, но не свернула – готова продолжить погоню в любой миг.

 

– Ага! Косой под мостиком.

 

Подхожу к мостику. На ольхе сидит филин. Горят желтые фонари глаз, злобно щелкает клюв – еще бы, мешаю!

 

– А как ты мне своим хохотом не давал покою темными осенними вечерами? Вспомни-ка!

 

Беру ком снега и швыряю. Филин нехотя взлетает и медленно удаляется в лес.

 

Заглядываю под мостик. Мордочкой ко мне сидит, прижав уши, шмыгая носом и мелко дрожа, заяц-русак. На четвереньках лезу к нему в гости. Но этот сам не желает со мной знаться, убегает.

 

Валерьян Николаев

Така жисть!

Баба Маня надумала помирать. Была пятница, обеденное время, похлебав пшённого кулешу, запив его молоком, она, утерев передником рот, глядя через стекло кухонного окна куда-то вдаль промолвила обыденным, бесцветным голосом: - Валькя! Пасля завтря помирать буду, в воскрясенье, аккурат пред обедней.

Дочь её Валентина, передвигая на плите кастрюли на мгновенье замерла, потом резко, всем телом развернулась лицом к матери и села на табурет, держа в руках тряпку:
– Ты что это надумала?
– А время кончилася, всё таперича, пожила, будя. Подсобишь мяне помыться, одёжу новую из смертного узялка достань. Ну, ета мы пасля с тобою обсудим, хто хоронить будить, хто мяне могилку рыть станить, время пока есть.
– Это что же, надо всем сообщить, чтоб успели приехать попрощаться?
– Во-во, абязательна сообчи, говорить с имя буду.
– Хочешь всё рассказать напоследок? Это верно, пусть знают.
Старушка согласно покачала головой и опираясь на руку дочери засеменила к своей постели.
Была она маленького росточка, сухонькая, личико – как печёное яблочко, всё в морщинах, глаза живые, блестящие. Волосы редкие, сивые, гладко зачёсанные собраны в пучок на затылке подхваченные гребешком и убраны под беленький ситцевый платочек. Хоть по – хозяйству она давно не занималась, но фартук – передник надевала по привычке, клала на него свои натруженные руки, с крупными, будто раскатанными скалкой кистями и пальцами, короткими и широкими. Шёл ей восемьдесят девятый год. И вот надо же, собралась помирать.
– Мам! Я на почту дойду дам телеграммы, ты как?
– Ничё, ничё, ступай с Богом.
Оставшись одна, баба Маня призадумалась. Мысли занесли её далеко, в молодость. Вот она со Степаном сидит над рекой, грызёт травинку, он улыбается ей нежно так. Свадьбу свою вспомнила. Маленькая, ладненькая, в креп-сатиновом светлом платьице, вышла невеста в круг и давай плясать с притопом под гармонь. Свекровь, увидев избранницу сына, сказала тогда:
– Чё проку от такой в хозяйстве, мелковата, да и родит ли?
Не угадала она. Маша оказалась трудолюбива и вынослива. В поле, в огороде работала наравне со всеми, не угонишься за ней, много трудодней зарабатывала, ударницей была, передовичкой. Дом стали ставить, она первая помощница Степану подать – принести – поддержать. Дружно жили они с мужем, душа в душу, как говорят. Через год, уже в новой хате, родила Маша дочь Валюшку. Было дочке четыре года, и подумывали о втором ребёнке, как началась война. Степана призвали, в первые – же дни.
Вспомнив проводы его на фронт, баба Маня судорожно вздохнув, перекрестилась, утерев влажные глаза фартуком:
– Соколик мой родимай, уж сколь я по тебе горевала, сколь слёз пролила! Царствие табе нябеснае и вечнай покой! Скора свидимси, погодь маненько!
Её мысли прервала вернувшаяся дочь. Пришла она не одна, а с местным фельдшером, что лечил почитай всё село.
– Как Вы тут баба Маня, приболели?
– Да ничё, не жалуюся пока.
Он послушал старушку, измерил давление, даже градусник поставил, всё в норме.
Перед уходом, отведя Валентину в сторону фельдшер, понизив голос сказал:
– Видимо истощился жизненный ресурс. Это не доказано наукой, но кажется, старики чувствуют, когда уйдут. Крепись и готовься потихоньку. А что ты хочешь – возраст!
В субботу Валентина искупала мать в бане, обрядила во всё чистое и та улеглась на свеже – застеленную кровать, вперив глаза свои в потолок, как бы примеряясь к предстоящему состоянию. После обеда стали съезжаться дети.
Иван, грузный располневший лысоватый мужчина, шумно войдя в дом, занёс сумку гостинцев.
Василий и Михаил, два брата близнеца, смуглые, черноволосые, носы с горбинкой, появились на пороге, приехав вместе на машине из города, с тревогой глядя в глаза сестре, мол, как она?
Тоня, сильно раздобревшая, с благодушным лицом, свойственным полным людям, добралась на рейсовом автобусе из соседнего района, где жила с семьёй.
И последней, уже ближе к вечеру на такси от станции, приехала электричкой – Надежда, стройная, рыжеволосая, директор школы из областного центра.
С тревожными лицами, сморкаясь в платки, утирая слёзы они входили в дом, сразу проходя к матери, казавшейся маленькой и беспомощной на большой постели, целовали её и держа за руку спрашивали заглядывая с затаённой надеждой в глаза:
– Мам, что ты удумала, ещё поживёшь, ты у нас сильная.
– Была, да вся вышла,- отвечала баба Маня и поджав губы вздыхала.
– Отдыхайтя покедава, завтря поговорим, не бойтеся, до обедни не помру.
Дети с сомнением отходили от матери, обсуждая насущные вопросы друг с другом. Они, все, в общем – то не молоды уже, тоже часто прибаливали и были рады, что с мамой постоянно жила Валентина и можно спокойными быть за неё.
Приехав к матери, по давно сложившейся привычке взялись помогать по хозяйству. Всё им было тут знакомое и родное, дом их детства. Михаил с Василием рубили дрова и складывали под навес, Иван таскал в бочку воду из колонки, Антонина отправилась кормить скотину, а Валентина с Надеждой занялись ужином.
Потом на кухне, собравшись за большим столом, дети бабы Мани разговаривали вполголоса, а она, уставившись в белый потолок, как на экране увидела свою жизнь.
Тяжко пришлось в войну, холодно, сурово и голодно. Ходила на поле весной выковыривала мелкие промёрзлые чёрные картофелины, оставшиеся с осени, тёрла их и жарила драники. Благо нашла в бане, на окошке небольшую бутылочку с льняным маслом. Когда-то, ещё до войны, после парилки смазывала загрубевшие ступни ног. Повезло! Стала по капельке добавлять на сковородку. А тот небольшой запас картошки, что был в погребе, берегла и не прикасалась. Как установились тёплые майские дни, посадила практически одними глазками, не могла большего себе позволить, как чувствовала, что война затянется, и горюшка ещё хлебнут. Черемшу собирала, щавель, лебеду, крапиву всё шло в пищу. Ребятишкам перешивала из своего, а как, через год после начала войны получила похоронку на Степана, то и из его вещей тоже.
– А чё тута паделаишь, така жисть!- прервав ход своих воспоминаний, тяжело вздохнула баба Маня.
Ближе к осени подкапывала картошку, варила её и наполнив горшки, утеплив старыми платками, прихватив малосольных огурчиков, зелёного лучку, ходила за пять вёрст на узловую станцию, выменивать у эшелонов на другие продукты и вещи. Соскучившись по домашней пище, проезжающие охотно менялись.
Когда военный состав, глядишь, разживёшься тушёнкой, салом, а то и кусочек сахару получится, всё детям радость. Они худющие, бледненькие, встречают мать с надеждой в глазах. Как-то уже к концу войны надумала Маша купить козу. Порылась в сундуках и, достав неприкосновенное – мужний новый бостоновый костюм и своё выходное крепдышиновое платье, всплакнув над ними, прибавила к этому серебряные серёжки с бирюзой и картину с плывущими по озеру лебедями, отдала всё это богатство за молодую и строптивую козочку. Теперь у её детишек было молоко, как хорошо – то! Через месяц уже заметно повеселели ребята, румянец на щёчках появился.
Да, намаялась она одна с детьми. То в школе проблемы, то болезни одолели. Васятка заболел ветрянкой и всех заразил. И смех, и грех, полный дом как лягушат истыканных зелёнкой, пятнистых детей. Ногу кто сломает, в драке голову расшибёт, за всех душа болела. Вспомнилось, ещё как кончилась война, да вернулись фронтовики, стали её мальчишки поругиваться матерком, да курить махорку втихаря, за сараями. Пришлось проявить характер. Зазвала обманом Ваню, Ваську да Мишу как – то в баню, будто подсобить надо, заперла изнутри и накормила табаком, едким самосадом. Орали, отплёвывались, но с тех пор ни – ни, не примечала, чтоб курили. А куда деваться, коль мужа нету. Боялась за них, страсть! То Ванечка заблудился в лесу, искали всем селом целый день, то Тося чуть не утонула, попав на реке в водоворот, а Мишу с аппендицитом еле успели до больницы довести, выходили, не помер.
И опять судорожно вздохнув, подумала:
– Така жисть!
Шли годы, дети росли. К Маше сватались мужчины, вполне достойные были, да как детям скажешь? Начала было однажды разговор с ними, а ребята в один голос:
– Зачем мужик в дом? Мы слушаемся, помогаем во всём, нам и так хорошо и дружно?
Как скажешь им, что стосковалась по мужской ласке, что хочется быть слабой и зависимой, что мочи нет тащить всё на своих плечах, хоть часть бы проблем переложить, спрятаться за спину сильного человека, когда плохо. Но тут же посещали и другие мысли:
– Вдруг забижать начнёт детей, ну его у бесу!- с этой мыслью сама и согласилась.
А как стали подрастать, да вошли в свою пору, только держись! Бессонные ночи у окна в ожидании, свидания их, утирала горькие слёзы разочарования от избранников:
– Не плач тяжало, не отдам даляко, хоть за курицу, да на свою улицу,- приобняв за плечи страдающую от неразделённой любви Надюшку, пыталась шутливой поговоркой утешить мать,- а чё горевать – то доча, всё перемелется, мука будить.
А потом мальчишки её один за другим пошли служить в армию, провожала, вспомнив войну, плакала. Но, Слава Богу, все живые вернулись, окрепшие.
Женились, вышли замуж и разлетелись из гнезда её дети, одна Валентина не устроила свою судьбу, при матери осталась.
– Така она-жисть!
Были у них в семье конечно и радости, куда без них. Воспитала детей достойными людьми и руки у всех золотые. Это ли не радость? Гордилась ими.
Смежив веки тихо лежала баба Маня, мысли убаюкали её, перестали будоражить и пугать страшными картинами из далёкой жизни и она уснула под тихий разговор своих детей, которые продолжали обсуждать что-то на кухне.
Наутро, после завтрака все собрались вокруг матери. Ей, чтобы было удобно, подложили пару подушек под спину. Обведя детей пристальным взглядом, как бы решаясь на что-то, баба Маня заговорила:
– Проститя мяне за ради Бога, коль чё не так, робяты. Говорю, чтоб не осталось злобы аль обиды какой. Живитя меж собой дружна, помогайте, коль – чаво. Я – та уж скоро помру.
Все, одновременно, возмутившись на её слова, замахали руками, но мать категорично остановила их:
Хотитя, не хотитя, а как Господь скажить, так и будить.
Наступила тишина. Переводя взгляд с одного на другого, баба Маня тихим голосом начала свой рассказ:
– Как-то в начале войны, зимой, мы с Валюшкай сидели в избе, на печи, яна и говорить:
– Мамка, штой – та стукаить в дверь и кричить хтой – та. Пошла, глянула. Батюшки – светы! Рябёнок ляжить на заваленке и орёть, а рядом ну никого нету. Я поглядела, поглядела, люта, стыла на улице, да и занясла яго в хату. Голоднай, посинел малец. Жваник сделала с хлеба в тряпочку, тёплай вадички дала, уснул. Мать так и не нашлася. Назвали мы дитё Ваняткой. Смышлёнай оказалси.
Потом, где – та году в сорок втором, тяжёлая зима, марозная, на узлавой станции, возля шелону гляжу, сядить дявчонка годков пяток ей, почитай как моя Валькя. На узлах сидить, а мамки нету. Я с ёй подождала часа два, так она и не объявилася. Поспрашивала там – сям, никто не вядал. А дявчонка та щёки приморозила, побялели яны. Интерясуюсь, как звать, бьётся в слязах и молчить. Посля выяснилась – Тоня. Умная дявчонка, добрая.
– А уж в сорок третьем привязли на полутарке в сяло дятей. Сказывали немцы разбомбили колонну, а вязли их в тыл.
– Кто вазьмёть, осталось десятка два, в других сёлах разобрали, пожалейтя бабы ребятишков!- кричить предсядатель. А кто их будить брать, своих кормить нечем. Гляжу сидять, как воробушки два одинакавыя, близьнята, прижались друг к дружке, годка по два – три им будить. Глазишшы огромныя, плачуть. Говорю предсядателю:
– Давай мяне записывай, Васятка да Миха, мои будуть, выдюжим, как ни то. Вот така жисть робяты. Дружные мальцы были, вязде вместе .Немного помолчав, передохнув баба Маня продолжила:
– А Надейку – та я у пьянай мамьки её отбила. Жалко бабу запила с горя, што мужик погиб. Сама таскалась и яё таскала па пьянкам, да шинкам. А как я дявчонку забрала, яна и сгинула. Сказывали спялась да помёрла. Хлебнула малая горюшка, не враз оттаяла душой, да время лечить.
В комнате установилась звенящая тишина, дети бабы Мани сидели, переглядываясь, не зная, что и сказать, ещё осмысливая услышанное.
– Всё идитя, я устала, нямного посплю,- прекращая разговор решила баба Маня.
– Мамочка, да как же это? Мы ж не знали!- в один голос загомонили все.
– Идитя, идитя таперя,- настаивала баба Маня.
Казалось, ей было неловко, она стеснялась услышать слова благодарности от детей, их недоумённые вопросы.
Все вышли на кухню, стали обсуждать услышанное от матери, делиться своими впечатлениями после сказанного, припоминать то, что стёрлость за давностью лет, какие-то подсказки памяти, ощущения. Не чувствовали они себя чужими, тепло и уютно было им в этом доме и детство виделось счастливым. А если за жизнь и возникали вопросы, то мать однозначно всегда пресекала их словами:
– Все мои, родныя, как один. Не дурите мне галаву, займитесь делам.
На церковной колокольне ударили в колокол, призывая народ к обедне. Валентина тихо, на цыпочках зашла в комнатку матери желая укрыть потеплее одеялом. Та лежала, широко открытыми глазами глядя в потолок, на спокойном лице застыла счастливая улыбка. Преставилась.

Елена Чистякова Шматко

Душевный разговор

«Вот ведь знат, что болею, и ехидно эдак – хворашь, пади!? Баба вредности необнаковенной! Язык змеючий! Похмелиться ж надо!» Кряхти намеренно сильно, дед отвернулся от стенки и оказался лицом к занавеси, которая закрывались полати. Снизу от печи шло пряное сытое тепло, которое он любил с детства. - Оклемался маненько, пенёк трухлявый?! – донеслось снизу.

Дед отдёрнул занавесь и бросился, было, в словесную атаку.
– Кто б говорил, курица безмозгая!
– Молчи, уж, петух общипанный! Нализался вчерась на пару с Федькой, вот и кряхти тепрь, попукивай! С какого перепугу нахрюкались-то?!
– Так Фёдор же зимний был! Этот… как его… Стратилат!
– Во-во! Насратилатились в зюзю! А всё Федька, поганец, сманыват…
– Не говори, чего на знашь! Я чё те, телок на верёвочке…

Дед со злостью задёрнулся и возмущенно засопел.
– Крепше сопи до первой сопли! – засмеялась бабка, не переставая передвигать кухонную утварь возле устья печи.
«Вот скважина! Наказанье по жисти! Смолоду мной крутит, как хотит! Вот чё я тада на Лизке не обженился?! А всё Федька, гад!
Гармонист хренов! И сам не ам, и другим не дам! Дуська-то его сама нагнала, вот он к Лизухе и прислонился, было. Ан, нет! Покружился
с ней, и взад обратно. А Дуняху-то ужо мне присватали! Как он опосля подбивался, вьюном увивался! Так и кружил коршуном, пока я ему оба глаза не подсветил!… О, Господи, как хреново-то! Попить ба!»
– Дууунь!
– Плюнь! Чё надо?! Лежишь, и лежи до поры! – был ответ.

Хлопнула выходная дверь. Затем послышался скрип творила – уже в сенцах.
«О! В погреб лезет! Мож рассолу? Да, рази она достанет! Так и будет гнобить из вредности! Хоть бы за хлебом ушла! У меня там в сенях припрятано! Да, навряд!»
По звукам, возникшим в горнице – что-то ставили на стол, что-то звякало, он понял, бабка вернулась.
– Эй, страдалец! – послышалось из-за занавески. – Не суетись зазря! Я твою заначку перепрятала.
– Дура старая! – с досадой ответил дед, тоскливо смотря в потолок.

«Бросить её чё ли!? Накой она мне? Одиннадцать натикало, а я – ни похмелиться, ни пожрать!…. А куды идтить-то?! К Лизке!? Эээ! Там враз ноги протянешь… Фугуру всё блюдёт… кубики каки-то глотат… «Кнор»… Ужасть! … Тут, тока брось! Энтот, пердун старый, мигом обернётся… Моргнуть не успешь, как здеся Федька валяться будет!
А чё!? Если честно, так Дуняха любой старухе сто очков вперёд даст! И хозяйка, и готовить – за уши не оттащишь! А уж деньгу беречь?! Сейф! Молодым делом, в бане крыша трещала, как мы махались…. Сладко вспомнить! Эх, Дунька, хороша твоя прунька!…»
– Да, кому ты нужон-то!? Хрен мочёный! Ишь чё… махалки вспомнил! Када это было-то!? Вылазь из рогожи на свет Божий!

Дед, кряхтя, сел на полатях, свесив ноги в шерстяных носках.
– Аппарат флюрогра… – он осекся и вытаращил глаза. – Мать честна! Это што за чудо!?….

Евдокия стояла у накрытого стола, вытирала руки белым расшитым полотенцем и улыбалась.
На блюде – нарезанное сало, буженина, окорок. Слегка парИл картохой небольшой чугунок. По отдельным плошкам горкой были разложены соленые огурцы, помидоры, мочёные яблоки и квашеная капуста с клюквой. В центре стола ножками вверх торчала варёная курица. Рядом красовался мочёный арбуз. А возле запотевшей бутылки водки поблескивали в миске солёные рыжики, обложенные кружками репчатого лука.

– Бааа! Водка! – опять изумился дед и начал торопливо слезать с печи. – С чего тако застолье!?
– Эх, ты! Вася-василёк! Рубин ты мой, в стопку огранённый! Нынче ж годовщина свадьбы нашей!
– Иди ты!… Это ж скока… Ё-моё! Шейсят годов чё ли!?
– Золото справили, теперь очередь рубина!
– Ах, Дуняха, разлюбимая моя птаха! Брильянт ты мой бесценный!

Они обнялись, расцеловались, прослезились и чинно уселись за стол, пировать.
«Хрен те, Федя, а не Дуня! Оботрись!» – подумал дед, разливая водку.
– Уж, скока годов минуло, а ты всё не угомонишься! Будем здоровы! – ответила Евдокия, поднимая стопку.

Серов Владимир

Завещание

- Фёдор!.. Фёдор!..- крича, что есть мочи, Степан забежал на крыльцо соседского дома. Сердце его бешено колотилось в груди, хотя к такому событию, какое, как ему казалось, случилось, он был готов уже более года.

Тогда они с Фёдором договорились, что будут, коли ещё живы, вывешивать по утрам над крылечком флаг. И вот утром Степан, глянув в сторону дома своего соседа Фёдора, оторопел: флага над крыльцом не было. Ладно было бы слишком рано, но часы к ужасу Степана показывали почти девять.
Почуяв неладное, Степан бросился к дому Фёдора. Дверь в сени оказалась открытой, как они и договорились. Пересекая переднюю, Степан невольно прислушивался: вдруг Фёдор просто забыл про флаг. Открывая дверь в горницу, Степан беспрестанно кричал: “Фёдор!..Фёдор!..”
Когда же он окончательно распахнул дверь, то увидел своего друга и соседа лежащим на высокой железной кровати. Фёдор, лёжа в постели, держал в одной руке ручку, а в другой лист бумаги. Услышав крики Степана, он повернул голову и уставил в Степана полный тоски и печали взгляд. Степан от увиденного опустил руки и укоризненно покачал головой:
– Федя-Федя…съел ведьмедя…Нехорошоо…Что ж ты, братец мой, и флаг не вывесил и валяешься до сих пор…да…да ещё и молчишь? Мы с тобой так не договаривались. В чём дело?
Фёдор вздохнул и положил бумагу и ручку на табуретку, стоявшую возле кровати.
– Что-то я, Федя, не пойму: ты не в писатели случайно подался? Поди, рассказ решил написать, – пошутил Степан.
– Рассказ… Тут, я думаю, и романом не обойдёсси… Извини, Стёпушка, что заставил тебя волноваться. Обстоятельства так сложились, что их…
– Валяй, Федь, выкладывай, чего у тебя там случилось…
– Не то, чтоб случилось… Вчера Зинка пенсию принесла. Она, Зинка-то, молодец! Всегда…ухх, никак спину не разогну…всегда, понимаешь, приветливая, улыбается – приятно видеть такого человека. И всегда так: ” Дядь Федь, праздник в дом пришёл!”, – это она про пенсию.
Фёдор встал наконец с кровати, держась за поясницу, и пошёл в переднюю – так в селе было принято называть первую от входа в дом комнату. Через пару минут он вернулся, держа в руках бутылку водки и тарелку с нарезанной колбасой и хлебом. Поставив на стол угощение, Фёдор пригласил Степана к столу:
– Давай, Стёп, присаживайся. Понимаю, что с этим, – Фёдор скосил взгляд в сторону бутылки, – рано, но случай сегодня особенный. Придётся нам с тобой хорошенько подумать и принять некое решение.
Степан, не возражая, присел к столу. Он и сам уже понял, что разговор предстоит весьма серьёзный, раз Фёдор решил посидеть с бутылкой в горнице, хотя обычно такие дела происходили в передней. Фёдор, кряхтя, сел на стул и слегка подрагивающей рукой наполнил рюмки водкой до самого края. Степан даже напрягся, думая, что фёдор потерял контроль за происходящим процессом.
– Ну чего, Стёп? – подняв осторожно рюмку уже твёрдой рукой, сказал Фёдор, – давай за то, чтоб не было в нашей остатней жизни никаких катаклизмов.
Старики чокнулись, звякнув хрустальными рюмками, и, взяв по кусочку хлеба, чтоб было чем занюхать, выпили.
– А что, Стёп, а?.. Нормально ведь?
– Нормально Федь…Фуу… Давненько я об эту пору рюмок не поднимал.
– Я щас, Стёп. Совсем забыл. Фёдор уже более ловчее засеменил в переднюю.
– Ааа!..- заходя в горницу через некоторое время, воскликнул он. – Смотри! Гришатка вчера мне припёр! Я ему напильник в пользование давал. Видишь? Решил малец угостить старика.
Фёдор держал в руке здоровенного сушёного леща.
– Я ему говорю: Гриша, спасибо, милый, но посмотри-ка мне в рот: видишь чего-нибудь? Чем же я твоего леща грызть буду? Гришатка надулся и говорит:” Найдёшь чем. Вы со Степаном, два старых хрыча, чёрта сгрызёте”, – засмеялся и утопал себе. А я думаю: и правда, как-нибудь с друганом попробуем, что за чудо мне Гришатка принёс…Щас, Стёп, досочку и ножик принесу, а ты разрежешь леща-то. Ээх, засосём его с водочкой, ха-ха-хаа!
Между тем Степан с нетерпением ждал возможности задать суетящемуся Фёдору вопрос относительно его сегодняшнего состояния. Старики выпили ещё по чуть-чуть, закусили, и Степан, пока Фёдор опять не засуетился, взял бразды правления в свои руки.
– Федь, ты так ничего и не сказал о сегодняшнем утреннем кошмаре – по крайней мере, для меня. Чего у тебя случилось-то?.. Ааа?..
– Нуу… Вчера Зинка пенсию принесла…
– Ну?
– Не перебивай, Стёп, а то я с резьбы соскочу и забуду, о чём сказать хотел… Так вот… Расписался я, денюжки от неё получил, по её настоянию пересчитал их, чтоб, значит, как она сказала, не было недомолвок.
“Может, – говорю, – Зина, чайку попьём? Только ведь перед твоим приходом свеженький заварил…прямо, как чуял, что ты придёшь”.
“Давай, – говорит, – попьём: чего не попить-то? Глядишь, и ноги немного отдохнут…да…да и ты у меня сегодня последний”.
Налил я чаю и ей и себе. Сидим, пьём. А Зинка-то прихлёбывая чаёк, и говорит: ” Хороший у тебя, дядь Федь, дом…большой, крепкий… Кто у тебя его унаследует?
“Чего?” – спрашиваю.
“Кто, – говорит, – наследником будет? У тебя же есть сын и дочь. Кто из них хозяином дома станет?”
” У меня…что? – вроде, удивляюсь, – разве дети есть?”
” Совсем ты, старый, всё на свете забыл…Э-хх. Забыл что ли?”
” Да, – говорю, – я-то думал последне время, что это деточки обо мне забыли. Сколь лет ни разу нос сюда, ко мне, не показали…то есть, значит, в моём доме. Спасибо, – говорю, – что напомнила мне, что у меня есть сыночек и лапочка дочка”. Как она, Стёпа, заржёт…я думал, что стёкла в окнах повылетают.
“С ума, – говорит, – вы все старые посходили. Вот не станет тебя, кому дом-то отдадут: сыну или дочке, а? Приедут и будут делить твой дом по брёвнышку, по досочке…даже…даже вилки с ложками поделят: главное, чтоб другому ничего лишнего не досталось”.
“Бог ты мой! – я аж вспотел. – Чего ж, – говорю, – надо сделать, чтоб войны меж ними не получилось?”
“Надо, – говорит, – завещание написать: кому, значит, и что должно по нему отойти… Ладно, – улыбается, – пойду я, а ты хорошенько над моими словами подумай”, – хлопнула дверью…и адью. Вот Зинка, зараза, заганула мне загадку. Стёп, вот скажи:оно мне надо всё это на старости лет? Я-то даже подумал вгорячах: да чёрт с ними – пусть делят, как хотят, матть её! Не приедут, не навестят, а я думай, как… Что скажешь, Стёп? Тебе-то, конечно, проще: вас двое, а я один, как перст. Ну?.. Или…давай-ка, ещё по одной хряпнем, чтоб мысли бойчей пошли. Наливай, а то у меня, прямо, опять трясучка началась. Господи…
– Завещание, говоришь?.. Я, Федь, в этом ничего не понимаю. А вот скандалы на почве раздела имущества – дело не новое. Помнишь, может быть, какой скандал был, когда у нашего классного руководителя отец помер? Старый был…страсть какой. Последние лет двадцать он один жил. Домик у него – курям на смех. Сейчас сараи и те поболе строят…Но…В каждое дело имеет привычку влезать “но”… Понимаешь? То-то…Дед-то у этого старика был человеком богатым: три меленки имел…ветряки, значит, а это…сам понимаешь, поди? Одну, последнюю, я ещё даже помню. Стояла она посреди поля, на бугорочке. Но пришло время, колхоз у него…эээ…у внука, получается, эту мельницу и отобрал или ещё что – этого я не знаю. Дядь Ваню, как бывшего хозяина, поставили начальником, вроде бы, мельницы, которую из поля перенесли к колхозному току. Короче говоря, стал дядь Ваня колхозным мельником. Работы у него было о-ёй сколь! Зарплату в то время давали в основном зерном, так что…сам, поди, понимаешь. Бытовало мнение, что денег у него было – куры не клюют, хоть дом имел хуже иного курятника. Поговаривали, будто он денежки копил для лучших времён, а каких таких – никто объяснить не мог. Куда дядь Ваня девал деньги? – хороший вопрос. А, значит…а?..Когда дядь Ваня помер, обе его дочери и сын тут же примчались, хотя последние лет, поди, боле десяти…ааа…может и боле, в селе их никто не видел.
Глянули они на отцову халупу и ахнули: а куда, мол, деньги-то делись, коль и в дому стол да пара табуреток, да кровать ещё царских времён? Больше-то ничегоо! Сам собой назрел вопрос: куда это дядь Ваня, их, значит, отец, подевал весь свой капитал? Классного-то нашего они и близко к дому не подпустили. Двое суток дом вверх ногами переворачивали: деньги искали. Только, видно, ничего не нашли и укатили ни солоно хлебавши. Даже и с родным братом, нашим учителем, не
попрощались.
– Я, Стёп, эту историю тоже хорошо помню. Классный-то наш всё правильно сделал: чего спорить на пустом месте, хотя к нему от брата и сестёр претензий было предъявлено много. Как отца навестить, их нет, а…а тоже туда. Года, наверно, три наш учитель Николай Иваныч с отцом нянчился, потому что дядь Ваня почти не вставал, а уход-то за ним нужен был или нет? Об этом братик да сестрички, похоже, и не подумали вовсе. Решили в наглую хапнуть деньжонок. Держи карман шире! Были деньги у дядь Вани или не были – никто не знает…
Получается что? Какой вывод, Стёпа, можно сделать относительно этой истории?.. А ты говоришь: рассказ…
Выходит Зинка, зараза, права? Написал бы дядь Ваня завещание, и всё встало бы на свои места…то есть: кому, значит, и что принадлежит. Верно я говорю, Стёп?
– Верно, Федь… Ещё как…верно. Всю жизнь мы с тобой прожили, а такого пустяка в голову никогда и не…не… Хотя…какой пустяк?.. Федь, давай, на крылечко выйдем, а то что-то в голове не то… Мы с тобой, как алкаши, с утра пораньше, как говорит молодёжь, бухаем. Ааа?
– Ха-ха-хааа! – Фёдор смеялся до слёз. – Умеешь ты, Стёп, насмешить в тему. Я не о том, что мы бухаем, а о том, как рассуждаем чёрт те о чём. Э-хе-хе… Не пойми чего сказал… Кто это интересно в нашем селе хоть когда написал завещание? Ты случаем не помнишь?
– Неет…
– И я нет. Чего завещать-то, чем можно детей заинтересовать? Может: дворцами, яхтами, огромными капиталами, заводами-фабриками…а? Да…да…эх!..слов нет. Пока до старости доживёшь, от дома одна труха останется. Пенсия…так её, окаянную, ни на что не хватает. Было бы у меня пара дворцов да мильёнов сто, скажем, в придачу: вот тогда можно было бы и завещание писать. Даа…да и дети, я думаю, вокруг меня вились бы, как пчёлы над ульем. Что мне жалко что ли было бы завещать им дворцы да мильёны? Конечно, нет… С собой ничего ведь не возьмёшь… А тут попробуй придумай чего кому завещать: дом гнилой, еле на столбах стоит; пять курей да пенсия, что курям на смех. Курочку-то одну даже придётся зарубить – иначе никак не поделишь…да и то, если к тому времени не передохнут.
– Зинка, вроде бы, твой дом, Фёдор, оценила, как крепкий да большой.
– Чего она, Зинка, смыслит в этом деле!.. Дом-то пока стоит и стоит, а тронь его – и пшик один: я-то, поди, знаю. Доом… Цена ему, Стёп, рупь в базарный день… Как, собственно, и у вас тоже, между прочим. Верно?..
– А что, Федь, правильно рассуждаешь, – сказал Степан и, задумавшись о чём-то, прослезился.
Вытерев рукавом выступившие нежданные слёзы, Степан, промычал:
– Давай, Федь, плесни что ль…матть её… Ты, прямо, по сердцу мне проехался: всё ведь верно ты сказал…ай…верно… Мне, Федь, тоже завещать, кроме…ааа…нечего…
Старики выпили по чуть-чуть и снова стали прикидывать все “за” и “против” относительно завещания. Они то смеялись, то слёзы вытирали, то надолго задумывались о чём-то о своём.

Александр Васин

Сводник

- Ну как, Паша, снова от ворот поворот? - усмехаясь спросил Кузьмич у проходившего мимо него парня, угрюмо уставившегося в землю. - Хорошо тебе на лавочке сидеть: ни забот, ни хлопот. Вас, пенсионеров надо на Соловки отсылать грехи замаливать, а то сидите здесь людям мозги пудрите, - совсем не радостным голосом ответил Пашка.

– Ой-ой-ой! Щас, прям, расплачусь! Да Катька твоя, между прочим, сама хошь кому мозги запудрит… Сигареткой старика не угостишь? Куришь, поди, самые-самые… Присядь, Паш, и малость охолонь.
Сидя на лавочке возле дома, Кузьмич ежедневно наблюдал за Пашкой да за Катькой, известной в селе вертихвосткой, которая крутила сельскими парнями, как только хотела. Обличьем она пошла в бабушку, известную на всю округу красавицу, оттого парни липли к Катьке, как мухи на мёд. В таком режиме ей трудно было отбиваться от назойливых ухажёров, поэтому пока Пашка служил Родине, Катька, дружившая с ним до его ухода в армию, поневоле проводила время то с одним, то с другим кавалером. Ничего не поделаешь: свято место, как метко подмечено в народе, пусто не бывает. 16-17-летние самцы бились за Катьку едва ли не каждый вечер, так что пострадавших за симпатию к ней было не счесть. То, что она когда-то дружила с Пашкой, никто из реальных ельских пацанов не знал и знать не хотел.
Вернувшись домой из армии, Пашка прямо-таки рвался поскорее встретиться с Катькой. Готовился Пашка к первому выходу в свет долго. Следуя традиции, он надел военную форму, увешанную различными значками, начищенными до невероятного блеска. Мать отговаривала его:”Пашенька, молодёжь в селе другая пошла. Для большинства молодых людей военная форма, как красная тряпка для быка”. “Ничего, ма, прорвёмся!” – улыбаясь, успокоил мать Пашка, однако, когда шёл в клуб, как по старинке называли в селе “Центр досуга”, его одолевали противоречивые чувства. Он уже успел наслушаться от доброжелателей различных суждений о том, какой стала Катька. Знакомство с местной молодёжью оказалось намного короче, чем можно было представить, учитывая сложившиеся обстоятельства. Увидев красавца Пашку в военной форме, из толпы полупьяных парней вышел их предводитель Генка Косой и, нагло смеясь, сказал: “Гляди, пацаны, к нам в гости прибыл папу…”. Больше он сказать ничего не успел: от удара ногой с разворота в челюсть он свалился без единого звука в пыль. Глядя на рухнувшего, как сноп соломы, вожака, реальные пацаны раз и навсегда поджали хвосты и прикусили языки. Они поняли, что порядки меняются. Катьку в тот вечер Пашка так и не увидел. Говорили, что она пряталась где-то от бывшего ухажёра. Ничего этого Кузьмич, конечно, не знал. Ну…если только…так…в общих чертах.
– Фуу…э!.. А ничего!.. Дорогие, Паш, сигаретки-то? – спросил Кузьмич у насупившегося Пашки.
– Смотря с чем сравнивать.
– Ну да. Теория относительности.
– Чего?
– Так я, Паш…Фуу…размышляю, – пуская клубы дыма, сказал Кузьмич.
– Смотрю я на людей, когда бываю в магазине или…ещё где, и думаю: что же это такое – любовь? Сколько из-за неё людей головы положило…а войны?.. А, Паш? Никогда не думал?
– Ты чего, дядь Мить, влюбился что ли?
– Где мне… Но мою Тоньку, покойницу, очень любил. А главное…главное, знал за что… Всю жизнь любил.
– В твои, дядь Мить, времена всё было просто и ясно, а сейчас такой кавардак…дурь какая-то…
– Ты, прям, как старичок рассуждаешь. Вот что значит – армия. Сейчас, конечно, многое в отношениях девок и парней изменилось. Не успеют путём познакомиться, а уже в кусты лезут. За такое в мои, как ты говоришь, времена можно было огрести по полной программе… А воевали за девчонок тоже будь здоров!.. У тех, кто на девчонок смотрел и смотрит с вожделением, образуется в организме дурная кровь, которая перемешивает здравые мысли в кашу, и получается обыкновенная дурь. А дуракам, сам, поди, знаешь, закон не писан. Вот и происходит чёрт те что. Все времена отмечены такими случаями. А главное – не человек в этом виновен, а природа. Понял? В каждой стае и в каждом стаде…всё это есть. Иначе никак нельзя. Люди – разумные существа, но когда, как говорится, заходит разум за разум, то и человек становится похожим на дикого зверя.
– Тебе бы, дядь Мить, лекции в каком-нибудь Оксфорде читать… А здесь это никому на фиг не нужно, даже, честно скажу, мне. Может, ещё сигаретку?
– Ежель не жаль…хотя, пожалуй, воздержусь. Привыкну не дай Бог к сладенькому, самосад в горло не полезет.
– Как хочешь. Извини, дядь Мить, если что не так.
– Всё, Паша, так. Времена меняются, а с ними и люди. Главное, чтобы они, эти люди, в скотов не превратились, тем более, что кое-где такой процесс взят на вооружение. До нас пока, вроде бы, не дошло, но дурное дело умы завоёвывает быстро и бесцеремонно, превращая мораль в ничто. А…ведь они, мораль-то да любовь, как говорил классик – близнецы, значит, братья.
– Ххе… Какие братья, дядь Мить? Может, хотя бы – сёстры?
– Я и говорю. Ошибочка, как говорится, по Фрейду.
– Дядь Мить, ты чего меня остановил-то? Жду-жду, а ты всё в лес да по дрова… Мораль…любовь… Чего хотел-то?
– Сразу видно, что у тебя, Паша, с моралью не совсем, сколь надо. Внимательно слушать старших, а тем более стариков, наиважнейшая задача тех, кто их моложе. Не надо забывать, что те кто нынче молоды в своё время тоже годов наберут. Разве им приятно будет слышать от молодняка в свой адрес всякие подковырки да замечания?
– Извини, дядь Мить. Да и не подковыриваю я… Только ты тянешь, а мне…
– Тошно… Так ведь? Вот я и хочу тебе помочь пережить этот неприятный, сложившийся в твоей жизни момент. Знал бы ты, сколь я страдал по одной дИвчине…жуть. Страдаем…мучаемся, а зачем? Видно так положено. У меня друг был: тот никогда не страдал. Он говорил так: если к другому уходит невеста, ещё не известно, кому повезло. А что? Есть над чем поразмыслить. Отчего разлуки происходят? Оттого, что нет взаимной любви. Да-да! Ты хошь лоб расшиби – ничего не получится. Ни богатство, ни красота, ни…ничего не поможет. Но есть и ещё один убойный случай: любовь, говорят, зла – полюбишь и козла, ааа!? Как тебе?
Жила в селе, помню, хотя и был ещё совсем малой, дЕвица красоты необыкновенной, умница…словом: чудо-дЕвица. А пары себе в селе не нашла. Пришлось ей, голубушке, в город податься, где она и вышла замуж, но было ей тогда уже за тридцать, а её подружки, которые красотой вовсе не блистали, уже к тому времени – некоторые – по двое детей имели. Понимаешь? Казалось бы… нарасхват её…
значит…нет и всё… Вот такая она хитрая любовь. Кто-то сказал, что красота спасёт мир, а я думаю, что красота без любви и морали ничего не стоит. Сколь красавиц бродит по белу свету в поисках счастливой жизни? Ты, поди, понимаешь о ком я? Никого они, увы, не спасут. Вместо того, чтобы действительно нести людям счастье, они несут только…грязь.
– Дядь Мить, ты случайно палку не перегнул?
– Ой, извини… Конечно, это не всех касается, но…хватает…
– Ну и? Чего здесь криминального-то?
– Как чего!? Падение морали!
– Ты, видно, дядь Мить, мало иностранных книг читал… Какая к чёрту мораль? Её никогда и нигде не было… Ну…а любовь… На себе понимаю, какая это сила. Давай, дядь Мить, колись, зачем ты меня
тормознул? Я, конечно, начинаю догадываться, но…
– Вот и молодец!.. В своё время мне помог пережить подобное твоему состоянию один очень умный человек. Кстати, бывший поп. После нашего с ним разговора я семь лет искал мою голубушку Тоню, хотя передружил за это время чуть не со всеми девушками нашего села.
– Я и сам, дядь Мить, уже понял, что с Катюшкой у меня полный облом. Понимаю, но…ноги сами несут меня к ней. Приду и думаю: какого…я здесь делаю?
– Вот и хорошо. Такие, как она, запросто могут кому хошь жизнь поломать. Приходи ко мне почаще и в любое время. Побалакаем. У меня есть к тебе, кстати, хорошее предложение. Думаю, что я могу помочь тебе в твоих любовных делах. Будет тебе и красавица, и спортсменка, и…ну да…этих сейчас нет, а всё остальное налицо…
– Дядь Мить, ты хоть понимаешь, сколько замечательных женщин сегодня обидел?
– Понимаю, Паш… Ох, как понимаю. Но тебя же, извиняюсь, дурака, как-то надо…спасать.
– Тоже мне – моралист… Держи, как ты выражаешься, сладенькую. Держи-держи. Перекурить нам с тобой надо. Я, – пуская дым, сказал Пашка, – должен тебя поблагодарить.
– Даа?.. А за что?
– Лекарь из тебя хороший… Кури, что ли. Чего воротишься? Сам сказал, чтоб я к тебе почаще приходил, а это значит, что курить будем нормальные сигареты.
– Ладно, – сказал Кузьмич и, взяв сигарету из рук Пашки, долго обнюхивал её со всех сторон, а затем прикурил от поднесённой Пашкой зажигалки. – Ухх, хороша… Наболтал я нынче, как минимум, на вечные мучения с лизанием сковородок и прочими неприятными процедурами. Но ведь я же не на всю Расею болтал!? А, Паш?
– Конечно… А я, дядь Мить, никому не скажу.
– А я тебя за это с такой кралей познакомлю!.. Век благодарен будешь.
– А как же?..
– Не пара она тебе. Поверь мне, старику, который всё видит насквозь… Не пара – понимаешь?
– Ладно, дядь Мить, пойду я. А знаешь, мне и правда полегчало как-то. Ты, похоже, и мёртвого уговоришь. Завтра загляну. Держи парочку сигарет, – подавая пачку Кузьмичу, сказал Пашка. – Всё, что осталось.
Затем он поднялся с лавочки и некоторое время, молча, но о чём-то усиленно размышляя, смотрел в сторону, где жила Катька. Наконец, махнув рукой, Пашка резко повернулся и, ещё раз махнув рукой, зашагал в сторону своего дома.
– Вот и ладушки-оладушки, – прошептал, расплываясь в улыбке Кузьмич. Ну чего? Кончаем курить и…пора, так сказать, в путь-дорогу. Вот так, Семён, а ты не верил. Будет твоей внучке достойная пара. Раз обещал – в доску расшибусь, а дело доведу до конца.
Бодро шагая по заросшей изумрудной травкой тропинке, Кузьмич оглядывался то и дело по сторонам, будто кто-то мог заметить его не самые достойные действия. Он и сам понимал, что ведёт не совсем честную игру, но если, как рассуждал он, внучка Семёна и Пашка глянутся друг другу – это же…слов нет! “Семён – мужик хитрый, но лесть любит больше, чем картошку, – улыбнулся Кузьмич своей шутке, – так что мы сумеем его переманить на нашу сторону…Подожди-ка, мил человек. – Кузьмич резко остановился. – А мне-то какая радость? Никакой. Эх, Кузьмич-Кузьмич, одурел на старость лет. Оно тебе это нужно? Ни с какого боку. Тогда что? Чёрт его знает”.
Подходя к дому Семёна, Кузьмич окончательно разуверился в надобности своих действий. “Старый я дурак”, – только и сумел прошептать Кузьмич.
Семён сидел на лавочке возле дома и смолил самосад. Увидев приближающегося Кузьмича, он нахмурил густые белые брови и прищурил глаза. Семён и Кузьмич были известными в селе спорщиками, и, как правило, спор их заканчивался, если не мордобоем, то обязательными оскорблениями самого различного толку, но ценя друг друга за ясный ум, они через несколько дней забывали прежние глупости и снова становились на дружескую тропу, закопав на время топор войны.
В селе недаром говорили, что тот, кто объегорит Кузьмича, тот и трёх дней не проживёт.
Дело в том, что рассуждения Кузьмича были необычайно сбалансированы. Он мог нажимать на оппонента своими доводами, а мог и прикинуться иногда эдаким дурачком: мол, ничего об этом не слышал, не знаю… В кармане же у него всегда имелся непробиваемый козырь. И когда Семён уже понимал, что вчистую проигрывает спор хитроумному Кузьмичу, то пускал в ход запрещённые приёмы в виде обвинений в чём-либо родственников клятого соперника. Поэтому, зная слабинки характера Семёна, Кузьмич подходил к его дому не напролом, чтоб объявить, что он принёс благую весть, а не спеша, медленным прогулочным шагом. При этом он постоянно крутил головой, будто что-то высматривал. Вдруг он остановился и стал махать руками, выделывая телом различные акробатические фигуры. Увидев это, Семён явно встревожился и крикнул:
– Кузьмич, не махай руками!.. Руками не махай: пчёлы этого не любят!
Почему он решил, что Кузьмича атаковали пчёлы, вряд ли кто мог сказать. Между тем Кузьмич хлопнул себя ладонью по уху и замер. Потом, поднеся ладонь к губам, дунул в неё и засмеялся:
– Вот же, паразит. Здоровый, как слон.
– Кто, Кузьмич? – с тревогой в голосе спросил Семён.
– Просто, Сёмушка, обыкновенный комар, но…но здоровый такой!
Старики пожали друг другу руки, и Семён жестом пригласил Кузьмича присесть на лавочку рядом с собой.
– Перепугал ты меня, Кузьмич. Тут пчёл тьма сколь. Сосед два улья держит, а пчёл видимо-невидимо. Давеча внучкА Петьки Дрынова две пчелы шандарахнули. Всё лицо у мальчонки распухло. Что хошь,
то и делай!.. И…и слова не скажи!.. Закуривай.
– Можно, – сказал Кузьмич, принимая из рук Семёна коробочку с табаком и кусочек бумаги.
Несколько минут старики курили, щурясь в клубах едкого сизого дыма, и время от времени искоса поглядывая друг на друга. Наконец они загасили цигарки и затоптали их в пыль. Словно по команде Семён и Кузьмич повернулись друг к другу и внимательно посмотрели друг другу же в глаза.
– Здравствуй, Кузьмич. Ну? Чего ты всё улыбаешься да улыбаешься. Догадываюсь, что ты припёр для меня что-то интересное. Давай, докладывай: чего кота за хвост тянуть. Да…да я побегу…за…понял?
– Беги, Сёма. Охх, беги!.. Шучу. Сиди, Сёма, – сказал Кузьмич, вытаскивая из внутреннего кармана потрёпанного пиджака чекушку. – Вот… А теперь иди и принеси чего-нибудь зажевать.
– Так…может?
– Не-не-не… Разговор у нас будет долгим: устанешь бегать.
Недоумённо пожав плечами, Семён поднялся на крылечко и, снова пожав плечами, скрылся в доме. Вернулся он довольно скоро. В руках его красовалась разрисованная тарелка, на которой лежали несколько кусочков копчёной горбуши и пара кусочков хлеба. Расположив тарелку между собой и Кузьмичом, Семён вытащил из кармана штанов стопку и демонстративно протёр её пальцами изнутри, затем, поглядев на свет – всё ли в порядке, – дунул в стопку и поставил её перед Кузьмичом.
– Ну? – задал Семён самый простой вопрос.
Кузьмич, не спеша, открыл чекушку и налили в стопку водку.
– Ну чего, Сёма?.. Пора выпить. Речь моя будет, как в парламенте Великобритании…то есть…почти бесконечной. Но…но сначала, давай, выпьем за наше с тобой здоровье.
– Ааа! – ухмыльнулся Семён и вытащил из другого кармана ещё одну стопку. – Согласен.
Когда чекушка опустела, Семён принёс полуторалитровую бутылку самогона и огромный поднос с самой различной закуской.
– Ну, Кузьмич, давай, говори.
– Помнишь, Семён, я обещал тебе, что найду для твоей внучки достойного кавалера? – Кузьмич поднял вверх большой палец.
– А как же, помню. Неужели нашёл?
– Представь себе.
– Ну чего, наливаю?
– Подожди… А вдруг кандидатура ни к чёрту… Ну…с твоей точки, так сказать, зрения.
– Ну? Не томи, Кузьмич.
– Пашка Гаврилов.
– Неет… Он за Катькой, как сумасшедший гоняется. Толку нет.
– Не кипятись, Семён, всё схвачено. Раз сказал… Точка. Внучка когда приедет?
– Недели через две обещалась.
– К тому времени получишь Пашку на блюдечке. Понял?
– Даа… Парень-то…
– Орёл! Где ты лучше найдёшь? Как приедет Леночка, мы с Пашкой тут как тут. Не волнуйся – почва взрыхлена.
– Давай-ка, Мить, по маленькой, чтоб, значит, в копчике не свербило.
– Давай, Сема. Да и курнём заодно. Надо нам всё, как положено, обсудить, чтоб в грязь лицом не бухнуться. Правильно?
Семён кивнул в знак согласия и отправил содержимое стопки в рот. Его примеру последовал и Кузьмич. Затем старики несколько минут усиленно дымили да то и дело посматривали друг на друга.
– Ну вот, – наконец, затоптав окурок, сказал Семён, – нужно нам выработать план, чтоб, значит…чтоб…чтоб…ни-ни…
– Правильно, Сёма. Ошибок в таком деле допускать никак нельзя, иначе…грош нам цена будет. Я со своей стороны Пашку заболтаю на все сто. Но и Леночку надо тоже как-то, а то…крутнёт хвостом,
и…останемся мы с тобой, понимаешь…в ду-ра-ках… Верно?
– Голова у тебя, Мить, варит…дай, так сказать…эээ… Молоток!
– Твоя голова, Сёма, тоже…не бульоны варит, так что…ты уж приложи старание за-ради внучечки… А я… Даа… Надо малость размочить…иначе мысли затормозятся.
– Верно. Наливай.
Старики выпили ещё по стопке и долго-долго дышали, уставившись выпученными глазами друг на друга.
– Сильна у тебя, Сёма…фуу…самогоночка… И табак тоже хорош… Умелец ты, прямо, ещё…ещё энтот… Голова у тебя…
– Она у тебя, Мить…тоже…дай Бог, каждому… Мы с тобой, Мить, самые разумные старики в этом…дерьмовом селе. Тут…даже друга для моей внучки днём, так сказать, с огнём не сыщешь. Леночка наша даже в энтот проклятый “Центр” нос не показывает… А почему? Да там…разврат несусветный! Вот и сидит внучка дома…ну…ты, поди, понял…
– Не простые времена настали, – соглашаясь со сказанным Семёном, сказал Кузьмич. – Для совестливых…да этих…трудно приходится.Нам, Сёма, с тобой…надо…надо всё исполнить, как…ухх!
– Верно, Мить. Провернём дело, ты будешь всегда вхож в…это, как их…закрома мои самогонные… Слово даю… И этот…табачок тоже.Наливай! Хочем и пьём…верно!? Вот… “Наливай, наливай”, – спел
Семён и, выпив, свалился с лавочки в пыль.
– Э…э…Сёма, – только и вымолвил Кузьмич и устроился рядом с Семёном.
Через пару минут могучий храп нарушил тишину.
Прошло полгода.
– Дрянь твоя самогонка, Сёма, – выпив очередную порцию, промычал Кузьмич.
– Понимаешь, Мить, что произошло: я больше никогда не буду тебе оппонентом. Я, хоть верь, хоть не верь, готов каждый день кланяться тебе в ноги… А самогон…
– Лучше любой водки, – сказал Кузьмич. – Пошутил я, Сёма…ну и…проверил, как ты там… Каюсь, прости. Мы теперь с тобой.
– Вот именно. Главное, чтобы молодым счастье было на всю жизнь…в смысле, хватило.
– Ну?
– Спасибо тебе, Мить, очередное. Давай…за наше с тобой вечное понимание!

Александр Васин

Один комментарий

  • Елена

    Дорогие мои, вы хоть дайте знать, нравятся вам такие истории? Или что другое хотели б почитать? А может вообще… ну их, эти истории!

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *